Поиск репетиторов

Выберите предмет
Эффективная подготовка к экзаменам по ФилософииПодобрать репетитора

Читая Монтеня

Страница 1 из 2





Ч И Т А Я М О Н Т Е Н Я

Мишель Монтень является французским философом эпохи Воз­рождения. Годы жизни: 1533-1592. На надгробном камне могилы Монтеня выбита надпись: "Он догматы Христа соединил со скепти­цизмом Пиррона".

Философская мысль Монтеня опирается на изучение античного наследия и на то немногое, что дала ему философская литература современности. Пиррон называл скептиков "ищущими". "Ищущим ка­кую-нибудь вещь приходится или найти ее, или дойти до отрица­ния нахождения ее и признания ее невоспринимаемости или упорс­твовать в ее отыскании. Поэтому, может быть, и в отношении ве­щей, искомых в философии, одни говорили, что нашли истину, другие высказывались, что воспринять ее невозможно, третьи еще ищут". Идею бога Пиррон отвергал: "то, что бог существует, не является вполне очевидным". В историю Монтень вошел как осно­ватель скептицизма, как продолжатель античного скептицизма Пиррона.

Отправным пунктом философии Монтеня является предоставле­ние человеку права на сомнение.Сомнению подвергаются догматы религии, само христианское понятие о боге.Отвергая религиозное учение о бессмертии души, Монтень подходит к пониманию созна­ния как свойства материи.В отличие от агностиков, Монтень не отрицает познаваемости мира.Главным принципом его морали явля­ется убеждение в том, что человек не должен пассивно ожидать своего счастья, которое обещано ему на небесах, он вправе стремиться к счастью в земной жизни.

Основным произведением Монтеня являются "Опыты". В "Опы­тах" Монтень продолжает культурные традиции, связанные со сто­ицизмом и эпикурейством; с ними Монтень познакомился, читая произведения римского философа Сенеки и историка Плутарха. Се­нека много писал о человеческой мудрости, которая заключается в том, чтобы стать над страданиями и смертью, презреть их: стоики учили о превосходстве разума над чувствами, прежде все­го такими, как боль, страдание и страх смерти. Выше всех чело­веческих качеств для писателя оказывается "добродетель", кото­рая может быть лишь следствием постоянного и неослабевающего усилия воли, и этим она отличается от обычной, естественной доброты. Там, где человеку не нужно предпринимать усилий, вступать в борьбу со страстями, там нет "добродетели".Этот

конфликт, борьба возможны только при активном участии разума,

который один лишь может победить страх смерти и подчинить себе

страсти. Такая интерпретация роли разума, человеческой воли,

активности направлена против подчинения судьбе, провидени, фа­тальной необходимости.

1. О СМЕРТИ

"Философствовать - значит учиться умирать" - так называ­ется одна из интереснейших глав "Опытов". "Блаженство и счастье, которыми светится добродетель, заливают ярким сиянием все имеющее к ним отношение, начиная с преддверия и кончая последним ее пределом. И одно из главнейших благодеяний ее - презрение к смерти; оно придает нашей жизни спокойствие и без­мятежность, оно позволяет вкушать ее чистые и мирные радости; когда же этого нет - отравлены и все прочие наслаждения." Мо­жет быть, несколько утрированно, но абсолютно верно, не правда ли? "Все философские учения в один голос предписывают нам пре­зирать страдания, нищету и другие невзгоды, которым подвержена жизнь человека, но все же не это должно быть первейшей забо­той... потому, что эти невзгоды не так уж и неизбежны, можно прибегнуть к помощи смерти... Если бы смерть была подобна вра­гу, от которого можно убежать, я посоветовал бы воспользовать­ся этим оружием трусов. Но так как от нее ускользнуть невоз­можно ... надо научиться встречать ее грудью и вступать с ней в единоборство. И, чтобы отнять у нее главный козырь, изберем путь, прямо противоположный обычному. Лишим ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней, размышляя о ней чаще, не­жели о чем-либо другом. Будем всюду и всегда вызывать в себе ее образ, и притом во всех возможных ее обличиях. Благодаря этому мы окрепнем, сделаемся более стойкими. Посреди празд­нества пусть неизменно звучит в ваших ушах все тот же припев, напоминающий о нашем уделе; не будем позволять удовольствиям захватывать нас настолько, чтобы время от времени у нас не мелькала мысль: как наша веселость непрочна, будучи постоянно мишенью смерти, и каким только ударам не подвержена наша жизнь! Так поступали египтяне, у которых был обычай вносить в торжественную залу, наряду с лучшими яствами и напитками, му­мию какогонибудь покойника, чтобы она служила им напоминанием для пирующих." Позволю себе заметить некоторое, на мой взгляд, не совсем логичное в высказывании философа, хотя сразу огово­рюсь, что ничуть не претендую на принятие отрицания мнения Монтеня: мысль о смерти отравляет нам наслаждения, испытывае­мые в жизни. Но зачем же тогда постоянно помнить о ней и в ми­нуты празднества? Это было бы логично, если бы мы уже приучили себя к мыслям о ней, но, думается, на такое "приучивание" у "среднего" человека может уйти очень очень и очень много вре­мени, может быть, даже вся жизнь. Высказывание Монтеня стано­вится приемлемым, если допустить, что он говорит не о "сред­них" людях, а о людях "высокого класса", что он и оговаривает, но чуть ниже. Вообще же, эти призывы чем-то напоминают рели­гию, а, может быть, и вся философия Монтеня в какой-то мере своеобразная религия?..

"Неизвестно, где поджидает нас смерть; так будем же ожи­дать ее всюду. Размышлять о смерти - значить размышлять о сво­боде. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом." Может быть, здесь логичное объяснение предыдущих призывов? "Готов­ность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принужде­ния... В схватке между нами и смертью нет места притворству, приходится говорить начистоту и показать, наконец, без утайки, что у тебя за душой. Вот почему это испытание - окончательная проверка и пробный камень всего того, что совершено нами в жизни.Этот день - верховный день, судья всех остальных наших дней. Этот день, как говорит один древний автор, судит все мои прошлые годы. Смерти предоставлю я оценить плоды моей деятель­ности, и тогда станет ясно, исходили ли мои речи только из уст или также из сердца."

"У нас не окажется недостатка в хороших руководителях, способных преподать нам простую мудрость природы. Один из них

- Сократ. Своим судьям он говорил приблизительно следующее: "Если бы я стал, господа, просить вас пощадить мою жизнь, то боюсь, что тем самым подтвердил бы наветы моих обвините­лей,будто я изображаю себя человеком, знающим больше, чем все другие, ведающим о том, что скрыто от нас в небесах и в преис­подней. Могу сказать, что со смертью я не знаком, что ничего о ней мне не известно и что я не видел ни одного человека, кото­рый на собственном опыте познал бы ее и мог просветить меня на этот счет. Те, кто боятся смерти, полагают, видимо, что знают ее. Что до меня, то я не ведаю, что она собою представляет и что делается на том свете. Смерть может быть безразличной, а может быть и желанной. Я стараюсь избегать того, что, как мне ведомо, дурно, - например, обижать ближнего или не подчиняться тому, кто выше тебя, будь то бог или человек. Но того, о чем я не знаю, хорошо это или дурно, я не страшусь. Если я умру, а вы останетесь в живых, то одни боги ведают, кому из нас будет лучше. Поэтому решайте, как вам заблагорассудится. Но, следуя своему обыкновению давать советы о том, что справедливо и по­лезно, я сказал бы, что вам по совести своей лучше бы было оп­равдать меня, если в моем деле вы разбираетесь не лучше, чем я сам..."

"Жизнь сама по себе - ни благо, ни зло: она вместилище и блага и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили ее." Монтень довольно резко отвергает идеи фаталистического учения. "И если вы прожили один-единственный день, вы видели уже все."

По-моему, достаточно точно подмечено. " Каждый день таков же, как все прочие дни. Нет ни другого света, ни другой тьмы. Это солнце, эта луна, эти звезды, это устройство вселенной - все это то же, от чего вкусили пращуры ваши и что взрастит ваших потомков... Освободите место другим, как другие освободили его для вас. Равенство есть первый шаг к справедливости. Кто может жаловаться на то, что он обречен, если все другие тоже обрече­ны? Сколько бы вы ни жили, вам не сократить того срока, в те­чение которого вы будете мертвыми. Все усилия здесь бесцельны: вы будете пребывать в том состоянии, которое внушает вам такой ужас, столько же времени, как если бы умерли на руках кормили­цы."

По мнению Монтеня, природа поступила с изумительной муд­ростью, предусмотрев смерть. Вот как природа оправдывает этот свой поступок:

"Ни людей, ни жизнь человеческую не измерить локтями. Вду­майтесь хорошенько в то, что называют вечной жизнью, и вы пой­мете, насколько была бы она более тягостной и нестерпимой, чем та, что я даровала ему. Если бы у вас не было смерти, вы без конца осыпали б меня проклятиями за то, что я вас лишила ее. Я сознательно подмешала к ней чуточку горечи, дабы, принимая во внимание доступность ее, воспрепятствовать вам слишком жадно и безрассудно устремляться навстречу ей. Чтобы привить вам ту умеренность, которой я от вас требую, а именно, чтобы вы не отвращались от жизни и вместе с тем не бежали от смерти, я сделала и ту и другую наполовину сладостными и наполовину скорбными. Я внушила Фалесу, первому из ваших мудрецов, ту мысль, что жить и умирать - одно и то же. И когда кто-то спро­сил его, почему же, в таком случае он все-таки не умирает, он весьма мудро ответил: "Именно потому, что это одно и то же."

Возникает вопрос, почему же тогда смерть на войне много менее страшнее, чем у себя дома. У Монтеня можно найти ответ и на этот вопрос: "Я полагаю, что тут дело в печальных лицах и устрашающей обстановке, среди которых мы ее видим и которые порождают в нас страх еще больший, чем сама смерть. Мы как бы уже заживо облачены в саван и преданы погребению...Благостна смерть, не давшая времени для этих пышных приготовлений."

Довольно пессимистично, однако полагать Монтеня пессимис­том , на мой взгляд, было бы неверным. Его надо считать скорее гуманистом, которые полагал, что человек не должен смириться перед судьбой, богом, провидением, способен полностью отвечать за свои поступки. Стоицизм Монтеня ориентировался прежде всего на природу, на естественное, носил эпикурейский характер; ему чужды жертвенность, отречение во имя потусторонних идеалов: "Презрение к жизни - нелепое чувство, ибо в конечном счете она

- все, что у нас есть, она - все наше бытие... Жизнь ведет нас за руку по отлогому, почти неприметному склону, потихоньку да полегоньку, пока не ввергнет в это жалкое состояние, заставив исподволь свыкнуться с ним. Вот почему мы не ощущаем никаких потрясений, когда наступает смерть нашей молодости, которая, право же, по своей сущности гораздо более жестока, нежели кон­чина еле теплящейся жизни или кончина нашей старости. Ведь прыжок от бытия-прозябания к небытию менее тягостен, чем от бытия-радости и процветания к бытию-скорби и муке." На мой взгляд, Монтень очень верно подметил и оценил этот момент с точки зрения психологической природы человека.

2. ВСЛУШИВАТЬСЯ В ПРИРОДУ

Монтеневский стоицизм отдает несомненную дань уважения природе, это мировоззрение в очень большой мере характерно для людей эпохи Возрождения. "Не беспокойтесь, что не сумеете уме­реть: сама природа, когда придет срок, достаточно основательно научит вас этому. Она сама все за вас сделает, не занимайте этим своих мыслей."

Цель человека - вслушиваться в природу; наиболее верное средство для человека, помогающее преодолевать стоящие перед ним трудности, - умеренность, она позволяет избегать уничтожа­ющих личность крайностей, позволяет ей существовать в тех пре­делах, которые поставлены самой природой.

"Мудрецы затратили немало усилий, чтобы предостеречь нас от ловушек наших страстей и научить отличать истинные, полно­весные удовольствия от таких, к которым примешиваются заботы и которые омрачены ими. Ибо большинство удовольствий, по их сло­вам, щекочет и увлекает нас лишь для того, чтобы задушить до смерти, как это делали те разбойники, которых египтяне называ­ли филетами. И если бы головная боль начинала нас мучить рань­ше опьянения, мы остерегались бы пить через меру. Но наслажде­ние, чтобы нас обмануть, идет впереди, прикрывая собой своих спутников. Книги приятны, но если, погрузившись в них, мы ут­рачиваем в конце концов здоровье и бодрость - самое ценное достояние наше, - не лучше ли оставить и их." Думаю, здесь уместно было бы вспомнить и известное изречение: " за удоволь­ствия надо платить". Дело в том, что ничто не происходит в на­шем мире, не оставляя следа. И у наслаждения, как и у любой вещи, существуют в качестве присущих ему свойств различного рода противоречия. Вопрос весь в том, как найти разумное рав­новесие и уметь его поддержать.

"Красоту и изящество мы замечаем лишь тогда, когда они предстают перед нами искуственно заостренными, напыщенными и надутыми. Если же они скрыты за непосредственностью и просто­той,то легко исчезают из поля столь грубого зрения, как наше. Прелесть их - неброская, потаенная: лишь очень ясный и чистый взор может уловить это тихое сияние." Мне кажется, что важную роль здесь играет и настрой нашего зрения: что мы хотим уви­деть, что разглядеть. И насколько это для нас важно: сколько мы согласны потратить усилий ума, чтобы найти желаемое. Удов­летворяющийся поверхностным взглядом, конечно же, не увидит то, что внутри.

" Любой из нас гораздо богаче, чем ему кажется, но мы при­учены жить займами и подаяниями, мы воспитаны так, чтобы охот­неее брать у других, чем извлекать нечто из самих себя. Ни в чем не умеет человек ограничиться лишь тем, что ему необходи­мо. Любовных утех, богатства, власти - всего этого он хочет получить больше, чем в состоянии насладиться ими. Алчность его не знает удержу. Я полагаю, что то же самое налицо и в стрем­лении к знанию. Человек притязает на то, чтобы сделать больше, чем ему по силам и чем это вообще нужно, считая в науке полез­ным для себя все без исключения, что она охватывает." Но мне кажется, что такая тяга к "поглощаемости вещей" свойственна людям изначально, по природе своей. Изменить же положение мож­но, очевидно, волею разума.

3. ЕСТЕСТВЕННОСТЬ ИЛИ ВЕЛИКИЙ УМ

Для Монтеня примером стоического мужества являются прос­тые люди, поступающие по велению своей натуры, стойко выдержи­вающие все страдания и беды. "Сколько мне приходилось видеть бедняков, не боящихся своей бедности! Сколько таких, что жела­ют смерти или принимают ее без страха и скорби! Человек, рабо­тающий у меня в саду, похоронил нынче утром отца или сына. Да­же слова, которыми простой человек обозначает болезни, словно смягчают и ослабляют их тяжесть. О чахотке он говорит "ка­шель", о дизентерии - "расстройство желудка", о плеврите - "простуда", и, именуя их более мягко, он переносит их легче." Честно говоря, не думаю, чтобы бедняки "желали смерти" по собственной воле, без давления на них определенных обстоятель­ств жизни, бедности, нужды. И к слову об обозначении болезней: действительно, достаточно часто встречаются случаи, когда уп­рощая, делая менее "страшным" название болезни, люди и перено­сят ее легче - но здесь все зависит от особенностей характера человека: есть натуры, для которых преграды, опасности - лишь дополнительный стимул к борьбе за выживание, вызывающий в них новые жизненные соки; есть и другие, легче переносящие жизнен­ные трудности тогда, когда их не воспринимать слишком сложны­ми, тяжелыми. Однако я не о различиях душевных свойств людей. Мне кажется, что, знай бедняки верные названия своих болезней, не все из них упрощали бы "страшные названия", и вопрос здесь стоит о хотя бы элементарном образовании людей, не теряя, ко­нечно же, столь любимой Монтенем естественности.

Отождествление высокой философской мудрости и народной муд­рости позволяет Монтеню провести параллель между людьми высо-

чайшей просвещенности и образованности и людьми самыми просты­ми. Только эти две категории людей, считает Монтень, достойны уважения. "Метисы же, пренебрегшие состоянием первоначального неведения всех наук и не сумевшие достигнуть второго, высшего состояния ... опасны, вредны и глупы: они то и вносят в мир смуту." Такое же суждение высказывается и в отношении твор­чества: "Поэзия посредственная, занимающая место между народ­ною и тою, которая достигла высшего совершенства, заслуживает пренебрежения, недостойна того, чтобы цениться и почитаться." Однако со свойственным ему самоуничижением к "сидящим между двух стульев метисам" Монтень относит и себя, как, впрочем, и большинство своего поколения. Ушедшие от первоначального неве­дения по великой гордыне своей и не дошедшие до "великих умов" по скудости ума своего, метисы - есть усомнившиеся. "Что каса­ется меня, - говорит Монтень, - то я стараюсь, насколько это в моих силах, вернуться к первоначальному, естественному состоя­нию, которое совсем напрасно пытался покинуть."

В качестве примера "естественной" жизни Монтень приводит жизнь туземцев Нового Света. Монтень проявляет интерес к осо­бенностям социального строя, жизни и обычаев туземцев Америки, противопоставляя эти нравы и обычаи порядкам, принятым у него на родине. Устройство общественной жизни туземцев, по мнению Монтеня, ближе к естественному, первоначальному состоянию лю­дей, не исковерканных противоестественными социальными уста­новлениями. "Эти народы кажутся мне варварскими только в том смысле, что их разум еще мало возделан и они еще очень близки к первозданной непосредственности и простоте. Ими все еще уп­равляют естественные законы, почти не извращенные нашими. Они все еще пребывают в такой чистоте, что я порою досадую, почему сведения о них не достигли нас раньше, в те времена, когда жи­ли такие люди, которые могли бы судить об этом лучше, чем мы.

Мне досадно, что ничего не знали о них ни Ликург, ни Платон; ибо то, что мы видим у этих народов своими глазами, превосхо­дит, по моему, не только все картины, которыми поэзия изуукра­сила золотой век, и все ее выдумки и фантазии о счастливом состоянии человечества, но даже и самые представления о поже­лании философии. Философы не были в состоянии вообразить себе столь простую и чистую непосредственность, как та, которую мы

видим собственными глазами; они не могли поверить, что наше общество может существовать без всяких искусственных ограниче­ний, налагаемых на человека. Вот народ, мог бы сказать я Пла­тону, у которого нет никакой торговли, никакой письменности, никакого знакомства со счетом, никаких признаков власти или превосходства над остальными, никаких следов рабства, никакого богатства, никакой бедности, никаких наследств, никаких разде­лов имущества, никаких занятий, кроме праздности, никакого особого почитания родственных связей, никаких одежд, никакого земледелия, никакого употребления металлов, вина или хлеба. Нет даже слов, обозначающих ложь, предательство, притворство, скупость, зависть, злословие, прощение..." Не будучи достаточ­но хорошо знакомой с историей туземцев Нового Света, я, одна­ко, позволю себе заметить, что "столь простая и чистая непос­редственность" отнюдь не вечна, она имеет место быть постоль­ку, поскольку возраст этого общества еще не достиг того преде­ла, за которым возникают разного рода проблемы, без решения которых ставится под сомнение сам факт дальнейшего существова­ния этого общества. Это может быть и проблема природных ресур­сов, и целый комплекс вопросов, связанных с психологией людей, например, неудовлетворенность какого-либо члена общества своим социальным положением, ролью в обществе; и в случае, если в таком положении окажется человек с задатками лидера, способный убеждать и вести за собой, то наличие хотя бы конфликтных си­туаций уже обеспечено (особенно, если таких людей окажется несколько). Я не очень доверяю теории "положительности" чело­века, ибо, на мой взгляд, в человеке изначально присутствует и "черное" и "белое", причем приблизительно в равных пропорциях; и это соотношение может сохраниться, наверное, только в соци­альном вакууме. По ходу развития общества, как и любого орга­низма, будут возникать и многие другие проблемы, требующие ре­шения. Следовательно, сохраниться значениям всех описа­тельнных "атрибутов" этого общества (отсутствие торговли, власти и, конечно же,занятий, деятельности, необходимость в которой, может быть, и является одной из первопричин развития общества) , не измениться в какой-то мере и укладу, структуре общества, наверное, не удастся. А, следовательно, возможно и возникнове­ние разного рода "искусственных" ограничений, накладываемых на человека, и такое, изменившееся общество вряд ли уже будет так восторгать Монтеня. Однако философ старается не рассматривать подобных перспектив, восхищаясь укладом жизни и нравами "чистого общества" (что на мой взгляд, несколько похоже на праздные мечтания, но что, впрочем, можно понять, если вспомнить, какая ситуация сложилась во Франции в годы напи­сания "Опытов"), все же понимая временность такого благо­получия: "Их способ ведения войны честен и благороден, и даже извинителен и красив настолько, насколько может быть изви­нителен и красив этот недуг человечества: основанием для их войн является исключительно влечение к доблести. Они начинают войну не ради завоевания новых земель, ибо все еще наслаждаются плодородием девственной природы, снабжающей их, без всякого усилия с их стороны, всем необходимым для жизни в таком изобилии, что им незачем расширять собственные пределы. Они пребывают в том благословенном состоянии духа, когда в человеке еще нет желаний сверх вызываемых его естественными потребностями; все то, что превосходит эти потребности им ни к чему. Всех своих единомышленников, которые примерно одинакового с ними воз­раста, они называют братьями, младших - своими детьми, ста­риков же - отцами. Эти последние оставляют свое имущество в наследство всей общине,без раздела и без всякого иного права на владение им, кроме того,какое дарует своим созданиям, про­изводя их на свет, природа. Если их соседи, перейдя через горы, совершают на них нападение и одерживают победу, то вся добыча победителя только в славе да еще в сознании своего превосход­ства в силе и доблести; им нет дела до имущества побежден­ных, и они возвращаются в свою область, где у них нет недо­статка ни в чем, а главное в том величайшем благе, кото­рое состоит в умении наслаждаться своей долей и довольство­ваться ею. Так же поступают, в свою очередь, и они сами, когда им случается быть победителями. Они не требуют от сво­их пленных иного выкупа, кроме громко сделанного заявления, что те признали себя побежденными; но в течение целого сто­летия не нашлось среди них такого, который не предпочел бы умереть, нежели хоть сколько - нибудь поступиться в своих речах или действиях величием своего несокрушимого мужест­ва; и не встретишь среди них такого, который из страха быть убитым и съеденным унизился бы до просьбы о помиловании. Они предоставляют пленникам полную свободу для того, чтобы жизнь приобрела для них тем большую цену, и постоянно напоми­нают им об их близкой смерти, о муках, которые им предстоит вытерпеть, о приготовлениях, производимых с этой целью, о том, как они разрубят их на кусочки и будут лакомиться ими на своем пиршестве. Все это делается исключительно для того, чтобы выр­вать у них хотя бы несколько малодушных и униженных слов или пробудить в них желание бежать и таким образом, напугав их и сломив их стойкость, почувствовать свое превосходство над ни­ми."

Монтень считает жестокость этих в буквальном смысле слова каннибалов более оправданной, чем жестокость его современников европейцев. "Я нахожу, что гораздо большее варварство пожирать человека заживо, чем пожирать его мертвым, большее варварство раздирать на части пытками и истязаниями тело, еще полное жи­вых ощущений, поджаривать его на медленном огне, выбрасывать его на съедение собакам и свиньям ( а мы не только читали об этих ужасах, но и совсем недавно были очевидцами их, когда это проделывали не с закосневшими в старинной ненависти врагами, но с соседями, со своими согражданами, и, что хуже всего, прикрываясь благочестием и религией), чем изжарить человека и съесть его после того, как он умер". Пожалуй, с этим можно и нужно согласиться, сравнивая мораль времени инквизиции и обы­чаи дикого племени каннибалов; хотя, впрочем, и сегодня гуман­ность является не самым распространенным свойством души совре­менных цивилизаций. Но в данном случае следует, наверное, ру­ководстьвоваться принципом: "из двух зол выбирают меньшее", так как при всем понимании исторических особенностей разных временных периодов, я считаю злом любую жестокость, именно жестокость, по отношению к человеку. По Монтеню культура, нра­вы и образ жизни этих дикарей во многом превосходят европейс­кие. "Потрясающее великолепие городов Куско и Мехико и среди прочих диковинок сад их короля, где все деревья, все плоды и все травы, расположенные так же, как они обычно произрастают в садах, и с соблюдением их натуральной величины, были порази­тельно искусно выполнены из золота, каковыми были в его прием­ной и все животные. которые водились на его землях и в водах его морей, и, наконец, красота их изделий из камня, перьев и хлопка, а также произведения их живописи наглядно показывают, что они нисколько не ниже нас и в ремеслах. Но что касается благочестия, соблюдения законов, доброты, щедрости, честности, искренности, то нам оказалось весьма и весьма кстати, что все­го этого у нас не в пример меньше, чем у них; из за этого пре­имущества перед нами они сами себя погубили, продали, предали. Что до смелости и отваги, до твердости, стойкости, решитель­ности перед лицом страданий, голода, смерти, то я не побоюсь сопоставить находимые мной среди них образцы с наиболее прос­лавленными образцами античности, все еще бережно хранимыми па­мятью нашего мира по эту сторону океана...

Какая жалость, что это столь благородное приобретение не было сделано при Александре или при древних греках и римлянах и столь великие преобразования и перемены в судьбе стольких царств и народов не произошли при тех, кто мог бы бережно смягчить и сгладить все, что тут было дикого, и вместе с тем поддержать и вырастить добрые семена, брошенные здесь самою природой, не только привнося в обработку земли и украшение го­родов искусство Старого Света, но также привнося в добродетели туземцев добродетели греческие и римские! Каким это было бы улучшением и каким усовершенствованием нашей планеты, если бы первые образцы нашего поведения за океаном вызвали в этих на­родах восхищение добродетелью и подражание ей и установили между ними и нами братское единение и взаимопонимание! До чего же легко было бы ей завоевать души столь девственные, столь жадные к восприятию всего нового, в большинстве своем с прек­раснейшими задатками, вложенными в них природою! Мы же посту­пили совсем по иному, воспользовались их неведеньем и неопыт­ностью, чтобы тем легче склонить их к предательствам, роскоши, алчности и ко всякого рода бесчеловечности и жестокости по об­разу и подобию наших собственных нравов. Кто когда нибудь по­купал такою ценою услуги, доставляемые торговлей и обменом то­варами? Столько городов разрушено до основания, столько наро­дов истреблено до последнего человека, столько миллионов людей перебито беспощадными завоевателями, и богатейшая и прекрас­нейшая часть света перевернута вверх дном ради торговли перцем и жемчугом: бессмысленная победа! Никогда честолюбие, никогда гражданские распри, толкавшие людей друг на друга, не приводи­ли их к столь непримиримой вражде и не причиняли им столь ужа­сающих бедствий". Здесь остается только согласиться с Монтенем в том, что в истории вообще всего человечества существует мно­го моментов, при, будь это в нашей власти, изменении которых судьба человечества и Человека оказалась несколько иной, по нашему разумению более, ну что ли, счастливой.

Насколько это актуально звучит в наше время, можно понять, если вспомнить, с какими трудностями сталкивается теперь евро­пейская цивилизация в том, что касается экологии, охраны сре­ды, заботы о здоровье, о всестороннем развитии человека и т.д. Все это во многом следствие того, что западная культура пош­ла по пути внешнего, поверхностного овладения природой, прене­брегая человеческим фактором, фактором духовного, внутреннего совершенствования.

4. ГЛАВНОЕ - ЧЕЛОВЕК

Монтень не раз говорил в своей книге, что предмет, о ко­тором он повествует, - это человек, человеческая судьба и

жизнь. У Монтеня человек отнюдь не мыслится как вещь, по ана­логии с другими вещами мира, он противник того подхода к лич­ности, когда она рассматривается объективно, наравне с прочими предметами. При объективном, беспристрастном рассмотрении лю­бого предмета рассматривающий должен полностью избавиться от самого себя, и чем меньше останется от него, тем ближе он к истине. Но дело складывается по- другому, если исследователь попытается поймать, уловить человеческую личность и жизнь. В таком случае он оказывается в положении змеи, хватающей хвост. "Если вы сосредоточите все усилия своей мысли на том, чтобы уловить бытие, это будет равносильно желанию удержать в приго­рошне зачерпнутую воду; чем больше вы будете сжимать и задер­живать то, что текуче по своей природе, тем скорее вы потеряе­те то, что хотели удержать и зажать в кулаке. Так как все вещи претерпевают непрерывно одно изменение за другим, то наш ра­зум, ищущий реального бытия, оказывается обманутым; он не мо­жет найти ничего постоянного и неизменного, ибо всякая вещь либо еще только возникает, но еще не существует, либо начинает умирать еще до своего рождения." Единственным выходом, на мой взгляд, в такой ситуации является рассмотрение вещей относи­тельно конкретного момента времени и конкретного пространства, или же относительно друг друга, но в различные моменты времени и пространства.

"Весь мир - это вечные качели. Все, что он в себе заключа­ет, непрерывно качается: земля, скалистые горы Кавказа, еги­петские пирамиды, - и качается все это вместе со всем осталь­ным. а также и само по себе. Даже устойчивость - и она не что иное, как ослабленное и замедленное качание. Я не в силах зак­репить изображаемый мною предмет. Он бредет наугад и пошатыва­ясь, хмельной от рождения, ибо таким он создан природою. Я беру его таким, каков он предо мной в то мгновение, когда за­нимает меня. И я не рисую его пребывающим в неподвижности. Я рисую его в движении, и не в движении от возраста к возрасту , но от одного дня к другому, от минуты к минуте."

5. О ВОСПИТАНИИ

Самого же человека Монтень рассматривает как часть природы.

Природа, по мнению Монтеня, должна быть также наставницей и в деле воспитания. На первое место необходимо поставить не на­копление, аккумуляцию знаний, а развитие мышления, способности суждения. Воспитание оценивается как средство обнаружить, раскрыть и усовершенствовать то, что дано природой, что зало­жено в натуре человека. Цель Монтеня воспитать людей естест­венных, честных, трудолюбивых. Именно поэтому Монтеня очень любил и часто перечитывал Л.Толстой, ценивший его мысли о сво­бодном и естественном воспитании. Воспитанник должен быть в состоянии по своему и с разных сторон воспроизводить усвоен­ное. Монтень неоднократно подчеркивал также индивидуальные подход в деле воспитания. "Пусть учитель спрашивает с ученика не только слова затверженного урока, но смысл и самую суть его и судит о пользе, которую он принес, не по показаниям памяти своего питомца, а по его жизни. И пусть, объясняя что-либо ученику, он покажет ему это с сотни разных сторон и применит ко множеству различных предметов, чтобы проверить, понял ли

ученик как следует и в какой мере усвоил это; и в последова­тельности своих разъяснений пусть он руководствуется примером Платона. Если кто изрыгает пищу в том самом виде, в каком поглотил ее, то это свидетельствует о неудобоваримости пищи и о несварении желудка. Если желудок не изменил качества и фор­мы того , что ему надлежало сварить, значит, он не выполнил своего дела.

Пусть он заставит ребенка пройтись перед ним и таким обра­зом получит возможность судить о его походке, а следовательно, и о том, насколько ему самому нужно умерить себя, чтобы прис­пособиться к силам ученика. Не соблюдая здесь соразмерности, мы можем испортить все дело; уменье отыскать такое соответс­твие и разумно его соблюдать - одна из труднейших задач,какие только я знаю. Способность снизойти до влечений ребенка и ру­ководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной. Что до меня, то я тверже и увереннее иду в гору, нежели спускаюсь с горы." Становится ясным, почему при просвещении современными учителями многочисленных учеников, при преподнесении им одина­кового урока и требовании от них одинакового поведения (хотя способности каждого из них отличаются от способностей другого) среди большого числа обучающихся находится один, два, для ко­торых обучение действенно, которые извлекают пользу из подоб­ного преподавания. Монтень акцентирует также и практическую направленность воспитания. "Хотел бы я поглядеть, как Палюэль или Помпей - эти превосходные танцовщики нашего времени - стали

бы обучать пируэтам, только проделывая их перед нами и не сдви­гая нас с места.Точно так же многие наставники хотят образовать наш ум, не будоража его. Можно ли научить управлять конем, владеть копьем, лютней или голосом, не заставляя изо дня в день упражняться в этом, подобно тому как некоторые хотят нау­чить нас здравым рассуждениям и искусной речи, не заставляя упражняться ни в рассуждениях, ни в речах? А между тем при воспитании в нас этих способностей все, что представляется на­шим глазам, стоит назидательной книги; проделка пажа, тупость слуги, застольная беседа - все это новая пища для нашего ума.

В этом отношении особенно полезно общение с другими людьми, а также поездки в чужие края, не для того, разумеется, чтобы, следуя обыкновению нашей французской знати, привозить с собой оттуда разного рода сведения о том, например, сколько шагов имеет в ширину церковь Санта-Мария Ротонда, или до чего рос­кошны панталоны синьоры Ливии, или, подобно иным, насколько лицо Нерона на таком-то древнем изваянии длиннее и шире его же изображения на такой-то медали, но для того, чтобы вывезти от­туда знание духа этих народов и их образа жизни, и для того также, чтобы отточить и отшлифовать свой ум в соприкосновении с умами других. Я бы посоветовал посылать нашу молодежь за границу в возможно более раннем возрасте и, чтобы одним ударом убить двух зайцев, именно к тем из наших соседей, чья речь на­именее близка к нашей, так что если не приучить к ней свой язык смолоду, то потом уж никак ее не усвоить."

Мне кажется, что подобный подход в воспитанию заслуживает достаточно внимательного изучения, ибо не только в средневе­ковье, но и в наши дни достаточно распространена ситуация, когда искания ума человеческого либо вообще отсутствуют, либо направлены далеко не в сторону познания истинных ценностей.

6. ОБ УЧЕНОСТИ

Монтень выступает и против самоценности знаний, против пе­дантов, защищающих сухое начетничество."Мои земляки перигорцы очень метко называют таких ученых мужей "окниженные", то есть те, кого наука как бы оглушила, стукнув по черепу. И действи­тельно, чаще всего они кажутся нам пришибленными, лишенными даже самого обыкновенного здравого смысла. Возьмите крестьяни­на или сапожника: вы видите, что они просто и не мудрствуя лу­каво живут помаленьку, говоря только о тех вещах, которые им в точности известны. А наши ученые мужи, стремясь возвыситься над остальными и щегольнуть своими знаниями, на самом деле крайне поверхностными, все время спотыкаются на своем жизнен­ном пути и попадают впросак. Они умеют красно говорить, но нужно, чтобы кто то другой применил их слова на деле." Мне ос­тается только добавить здесь, что сегодня подобные ученые му­жи, о которых говорит Монтень, достаточно "адаптировались" в жизни и "попадают впросак" ничуть не чаще, чем остальная часть человечества. Вот что значит прогресс!

Делая вывод о сомнительности самоценного приобретения зна­ний, Монтень приводит в пример Спарту, где общее воспитание считалось важнее, чем овладение многочисленными конкретными знаниями. "Многочисленные примеры, которые являют нам и это управляемое на военный лад государство, и другие подобные ему, заставляют признать, что занятия науками скорее изнеживают ду­ши и способствуют их размягчению, чем укрепляют и закаляют их. Самое мощное государство на свете, какое только известно нам в настоящее время, это империя турок, народа, воспитанного в почтении к оружию и в презрении к наукам. Я полагаю, что и Рим был гораздо могущественнее, пока там не распространилось обра­зование. И в наши дни воинственные народы являются вместе с тем и самыми дикими и невежественными. Доказательством могут служить также скифы, парфяне, Тамерлан. Во время нашествия го­тов на Грецию ее библиотеки не подверглись сожжению только благодаря тому из завоевателей, который счел за благо оставить всю эту утварь, как он выразился, неприятелю, дабы она отвлек­ла его от военных упражнений и склонила к мирным и оседлым за­бавам..." Наш мир еще не идеален, и остается только надеяться, что времена, когда укрепление души не науками, а подготовкой к войне станет жизненно необходимым, канули в Лету. На первый взгляд может показаться, что Монтень несколько негативно отно­сится к науке, однако это совсем не так:

" Я люблю и почитаю науку, равно как и тех, кто ею вла­деет. И когда наукой пользуются как должно, это самое благо­родное и великое из достижений рода человеческого. Но в тех (а таких бесчисленное множество), для кого она главный источник самодовольства и уверенности в собственном значении, чьи поз­нания основаны лишь на хорошей памяти, кто все черпает только из книг, в тех, осмелюсь сказать, я ненавижу ученость даже несколько больше, чем полное невежество. В нашей стране и в наше время ученость может быть полезной для кармана, но душе она редко что-либо дает - ( насколько актуально для сегод-

няшней России! - прим.С.Г.).Для слабой души она является тяже­лым и труднопереваримым материалом, отягощает и губит ее. Души возвышенные она еще больше очищает, просветляя и утончая их до того, что в них уже как бы ничего не остается. Ученость как таковая , сама по себе, есть нечто безразличное. Для благород­ной души она может быть добавлением очень полезным, для ка­кой-нибудь иной - вредоносным и пагубным."

Наука, философия, должна, по мнению Монтеня, вызывать у обучающихся ей радость, удовлетворение.

"Глубоко ошибаются те. кто изображает ее недоступною для детей, с нахмуренным челом, с большими косматыми бровями, вну­шающими страх. Кто напялил на нее эту обманчивую маску, такую тусклую и отвратительную! На самом деле не сыскать ничего дру­гого столь милого, бодрого, радостного, чуть было не сказал шаловливого..."

7. СКЕПТИЦИЗМ - ЗА И ПРОТИВ

Одна из глав первой книги "Опытов" озаглавлена "Безумие су­дить, что истинно и что ложно, на основании нашей осведомлен­ности". Это одно из выражений известного скептицизма, пирро­низма (по имени древнего философа-скептика Пиррона) Монтеня, считающего, что судить даже о самом достоверном следует с очень большой осторожностью. " Самый мудрый человек в мире на вопрос, что он знает, ответил, что знает только то, что он ни­чего не знает. Большая часть того, что мы знаем, представляет собой лишь ничтожную долю того, что мы знаем." Чтобы правильно понять суть монтеневского скептицизма, не нужно воспринимать

его как оторванную от исторической эпохи философию знания

вообще. Критика Монтеня была направлена не против разума

вообще, а против средневековой схоластики, которая могла пре­красно разрабатывать абстрактные логические схемы, но не могла работать с конкретным знанием, не могла идти к общему от частного, от конкретного опыта.

"В мире зарождается очень много злоупотреблений, или, го­воря более смело, все в мире злоупотребления возникают оттого, что нас учат боязни открыто заявлять о нашем невежестве и что мы якобы должны принимать все, что не в состоянии опроверг­нуть. Обо всем мы говорим наставительно и уверенно. По римско­му праву требовалось, чтобы свидетель, даже рассказывая о том, что он видел собственными глазами, и судья, даже вынося поста­новление о том, что он доподлинно знал, употребляли формулу: "Мне кажется". Начинаешь ненавидеть все правдоподобное, когда его выдают за нечто непоколебимое. Я люблю слова, смягчающие смелость наших утверждений и вносящие в них некую умеренность: "может быть", "по всей вероятности", "отчасти", "говорят", "я думаю" и тому подобные. И если бы мне пришлось воспитывать де­тей, я бы так усердно вкладывал им в уста эти выражения, сви­детельствующие о колебании, а не о решимости: "что это зна­чит", "я не понимаю", "может быть" - что они и в шестьдесят лет стали бы держаться, как ученики, вместо того, чтобы изоб­ражать, как это у них в обычае, докторов наук, едва достигнув десятилетнего возраста. Если хочешь излечиться от невежества, надо в нем признаться. В начале всяческой философии лежит удивление, ее развитием является исследование, ее концом - незнание. Надо сказать, что существует незнание, полное силы и благородства, в мужестве и чести ничем не уступающее знанию, незнание, для постижения которого надо ничуть не меньше зна­ния, чем для права называться знающим..."

На мой взгляд, в большинстве случае действительно излишней является абсолютная уверенность в чем-либо, однако существует возможность расммотреть этот вопрос и с несколько иной пози­ции. Не обсуждая проблему познаваемости истины, наверное, воз­можно оговорить достаточно корректно некое значение, приписы­ваемое , ну, скажем, выражению "я знаю". Допустим, оно будет

означать "на том уровне возможности познания, на каком я нахо­жусь и при использовании всех способов и средств познания, ка­ковыми я располагаю, при наличии у меня информации и сведений по этому вопросу определенного объема и определенной достовер­ности, я прихожу к существованию такого-то сведения". Очевид­но, что каждый, исходя их своих взглядов на познаваемость ис­тины, воспримет это высказывание эмоционально, я подчеркиваю, эмоционально, по-разному: одни вспримут его как некое более или менее достоверное, имеющее право на существование, другие

- как нонсенс; однако, мне кажется , что некоторая четкость, корректность в восприятии и понимании этого высказывания все же должна появиться, что, конечно же, не решит самого вопроса

правоты агностицизма, однако, возможно, несколько облегчит за­дачу нахождения общего языка. Кстати, к вопросу о средствах познания мира. Монтень, как мне кажется, довольно интересно подходит к этой теме:

" Быть может, из-за отсутствия какого-нибудь чувства сущность вещей большей частью скрыта от нас. Кто знает, не проистекают ли отсюда те трудности, на которые мы наталкивается при иссле­довании многих творений природы.Не объясняются ли многие дейс­твия животных, превосходящие наши возможности, тем, что они обладают каким-то чувством, которого у нас нет. Не живут ли некоторые из них благодаря этому более полной и более совер­шенной жизнью, чем мы... Мы воспринимает яблоко почти всеми нашими чувствами, мы находим в нем красоту, гладкость, аромат и сладость; но оно может, кроме того, иметь и другие еще свойства, как, например, способность сохнуть или сморщиваться, для восприятия которых мы не имеем соответствующих чувств. Наблюдая качества, которые мы называем во многих веществах скрытыми, - как, например, свойство магнита притягивать железо

- нельзя ли считать вероятным, что в природе имеются чувства, которые способны судить о них и воспринимать их, и что, из-за отсутствия этих способностей у нас, мы не в состоянии познать истинную сущность таких вещей. Какое-то особое чувство подска­зывает петухам, что наступило утро или полночь, что и застав­ляет их петь; какое-то чувство учит кур, еще не имеющих ника­кого опыта, бояться ястреба; какое-то особое чувство предуп­реждает цыплят о враждебности к ним кошек, но не собак и зас­тавляет их насторожиться при вкрадчивых звуках мяуканья, но не бояться громкого и сварливого собачьего лая; оно учит ос, му­равьев и крыс выбирать всегда самый лучший сыр и самую спелую грушу, еще не отведав их; учит оленя, слона и змею узнавать определенные, целительные для них травы. Нет такого чувства, которое не имело бы большой власти и не являлось бы средством для приобретения бесконечного количества познаний. Если бы мы не воспринимали звуков, гармонии, голоса, это внесло бы нево­образимую путаницу во все остальные наши знания. Ведь, кроме непосредственных показаний каждого чувства, мы извлекаем мно­жество сведений, выводов и заключений о других предметах путем сравнения свидетельств одного чувства со свидетельствами дру­гого. Мы установили какую-нибудь истину, опираясь и сообразу­ясь с нашими пятью чувствами, но, может быть, для достоверного познания ее, самой ее сущности, нужно было бы получить согла­сие и содействие не пяти, а восьми или десяти чувств..."

Конечно, было бы интересным обладать всеми чувствами, кото­рые имеются вообще на Земле у представителей различных видов животных, однако не окажется ли человек неподготовленным При­родой, внутренее к такому , судя по всему, испытанию! И если верить учению Пифагора о переселении душ и индийским теориям, то, может быть, и удастся обладать (по очереди) всеми сущест­вующими чувствами. Жаль, конечно, что это наверняка не прине­сет усиления комплекса средств познания...

"Протагор утверждал, что в природе нет ничего, кроме сомне­ния, и что обо всех вещах можно спорить с одинаковым основани­ем и даже о том, можно ли спорить с одинаковым основанием обо всех вещах; Навсифан заявлял, что из тех вещей, которые нам кажутся, ни одна не существует с большей вероятностью, чем другая, и что нет ничего достоверного, кроме недостоверности; Парменид утверждал, что ничто из того, что нам только кажется, не существует вообще и что существует только единое; Зенон ут­верждал, что даже единое не существует и что не существует ни­чего... Для нас "поступать согласно природе" значит "поступать согласно нашему разуму", насколько он в состоянии следовать за ней и насколько мы в состоянии распознать этот путь; все, что выходит за пределы разума, чудовищно и хаотично. Но с этой

точки зрения наиболее проницательным и изощренным людям все

должно представляться чудовищным, ибо человеческий разум убе­дил их, что нет никаких серьезных оснований утверждать даже то, что снег бел (Анаксагор заявлял, что он черен). Все неяс­но: существует ли что-нибудь или ничего не существует, знаем ли мы что-либо или ничего не знаем, живем мы или нет... Ибо Еврипид сомневался, является ли наша жизнь жизнью или же жизнь есть то, что мы называем смертью."

Здесь Монтень подходит к одному из самых сложных, на мой взгляд, вопросов философии.

"Еврипид сомневался не без основания; действительно, почему называть жизнью тот миг, который является только просветом в бесконечном течении вечной ночи и очень кратким перерывом в нашем постоянном и естественном состоянии, ибо смерть занимает все будущее и все прошлое этого момента, да еще и немалую часть его самого. Другие уверяют, что нет никакого движения и что ничто не движется, как утверждают последователи Мелисса (ибо если существует только единое, то оно не может ни обла­дать сферическим движением, ни передвигаться с места на место, как это доказывает Платон), и что в природе нет ни рождения, ни истлевания..." Я думаю, что на самом деле человеку познать свое место в мире, во вселенной сложнее, наверное, чем познать что-либо еще, так как здесь необходимо иметь представление и о человеке, и о вселенной. Достижение знания и о том, и о другом я считаю достаточно проблематичным для человека. Признаю, что история человечества и философии знала великих, по-настоящему, людей, которые были способны сделать разного рода попытки пос­тижения бытия, удачные и не очень. Человечество обязано им очень многим. Однако, даже не говоря о достижениях цивилиза-

ции и прочих условиях, влияющих на степень познания человека и

вселенной, а ведя речь только о разуме человеческом, мне ка­жется, и ,скорее всего, это чисто интуитивно, что человек да­леко не до конца реализовал свои собственные возможности в познании мироздания и самого себя же. На мой взгляд, должно быть возможным более близкое приближение к истине, чем те уче­ния, которые уже имеют место быть. Этому же может способствовать

также и современное представление о физической природе вещей и тому подобные знания. Возможен так же и вариант, когда такое знание уже было приобретено человечеством, но это учение либо не дошло до наших дней, либо рефлексия его была не до конца полной.

Зная о приверженности Монтеня идеям скептицизма, можно было бы говорить и о некой склонности его к восприятию идей агнос­тиков, однако это не совсем так:

"Я убеждаюсь, что философы-пирронисты не в состоянии выра­зить свою основную мысль никакими средствами речи; им понадо­бился бы какой-то новый язык! Наш язык сплошь состоит из со­вершенно неприемлемых для них утвердительных предложений, вследствие чего, когда они говорят "я сомневаюсь", их сейчас же ловят на слове и заставляют признать, что они, по крайней мере, уверены и знают, что сомневаются. Это побудило их искать спасения в следующем медицинском сравнении, без которого их способ мышления был бы необъясним: когда они произносят "я не знаю" или "я сомневаюсь", то они говорят, что это утверждение само себя уничтожает, подобно тому как ревень, выводя из орга­низма дурные соки, выводит вместе с ними и самого себя.

Этот образ мыслей более правильно передается вопросительной формой: "Что знаю я" - как гласит девиз, начертанный у меня на коромысле весов".

Эти слова Монтень заимствовал у Сократа, часто имевшего обыкновение говорить: "Знаю, что ничего не знаю". Таким обра­зом, пирронизм "Опытов" представляет собой критику старого мышления и служит способом доказательства того, что разум че­ловека обнаруживает себя в беспредельном разнообразии своих возможностей. Монтень не отказывается от познания мира и исти­ны, скептицизм его не имеет абсолютного характера. Различие теорий, мнений, их переменчивость и непостоянство говорят о неисчерпаемости природы и мысли человека, но отнюдь не о ее бессилии. "Нелегко установить границы нашему разуму; он любоз­нателен, жаден и столь же мало склонен остановиться, пройдя тысячу шагов, как и пройдя пятьдесят. Я убедился на опыте, что то, что осталось неизвестным одному веку, разъясняется в сле­дующем".

Пирронизм французского писателя имеет определенные черты диалектического мировоззрения. "Разве самая утонченная муд­рость не превращается в самое явное безумие. Подобно тому, как самая глубокая дружба порождает самую ожесточенную вражду, а самое цветущее здоровье - смертельную болезнь, точно так же глубокие и необыкновенные душевные волнения порождают самые причудливые мании и помешательства; от здоровья до болезни лишь один шаг. На поступках душевнобольных мы убеждаемся, как непосредственно безумие порождается нашими самыми нормальными душевными движениями".

Открытия эпохи Возрождения резко раздвинули границы челове­ческих знаний. Для человека средних веков, воспринимавшего мир как геоцентристскую систему, привыкшего к строгой градации всех общественных и духовных отношений, когда предмет и явле­ния воспринимались неподвижно и закреплялись навсегда в ка­ком-нибудь ряду, мир вдруг раздвинулся до непостижимой беско­нечности и неисчерпаемости: человек словно попадал из знакомой местности, где он все знал и мог ориентироваться, в чужую, где ему нужно было заново обнаруживать новые точки отсчета и ори­ентиры. Возникло множество различных миров. "Твой разум с пол­ным основанием и величайшей вероятностью доказывает тебе, что существует множество миров... В случае же если существует мно­жество миров, как полагали Демокрит, Эпикур и почти все фило­софы, то откуда мы знаем, что принципы и законы нашего мира приложимы также и к другим мирам. Эти миры, может быть, имеют другой вид и другое устройство. Эпикур представлял их себе то сходными между собою, то несходными. Ведь даже в нашем мире мы наблюдаем бесконечное разнообразие и различия в зависимости от отдаленности той или иной страны".

Скептицизм Монтеня сыграл определенную положительную роль в отрицании писателем различных предрассудков и веры в чудеса. Он категорически выступает против преследования "колдунов". "Жизнь наша есть нечто слишком реальное и существенно важное, чтобы ею можно было бы расплачиваться за какие-то сверхъес­тественные и воображаемые события... Каким бы безупречно прав­дивым ни казался человек, ему можно верить лишь в том, что ка­сается дел человеческих. Во всем же, что вне его разумения, что сверхъестественно, ему следует верить лишь в том случае, если слова его получают и некое сверхъестественное подтвержде­ние. Богу угодно было удостоить им некоторые наши свидетельст­ва, но не должно опошлять его и легкомысленно распространять на все решительно. У меня уши вянут от бесчисленных россказней вроде следующего: такого-то человека в такой-то день трое сви­детелей видели на востоке, трое других - на западе, в такой-то час, в таком-то месте, одетым так-то. Разумеется, я и себе са­мому в этом не поверил бы! Насколько естественнее и правдопо­добней допустить, что двое из этих свидетелей лгут, чем пове­рить, что какой-то человек мог за двенадцать часов с быстротою ветра перенестись с востока на запад! Насколько естественнее считать, что разум наш помутился от причуд нашего же расстро­енного духа, чем поверить, будто один из нас в своей телесной оболочке вылетел на метле из печной трубы по воле духа потус­тороннего! И для чего нам, постоянным жертвам воображаемых до­машних и житейских тревог, поддаваться обману воображения по поводу явлений сверхъестественных и нам неведомых. Мне кажет­ся, что вполне простительно усомниться в чуде, если во всяком случае достоверность его можно испытать каким-либо не чудесным способом. И я согласен со святым Августином, что относительно вещей, которые трудно доказать и в которые опасно верить, сле­дует предпочитать сомнение." Монтень не признает чудес, считая что нет ничего в природе, что выходило бы за пределы ее зако­нов. Никакой особой силы над природой нет. Я вполне согласна с ним, ибо разного рода происходящие чудеса возможно объяснить и нашим недостаточно полным, а скорее, совсем не полным, зна­нием законов природы; и тем, что при допущении идеи существо­вании иных миров возможно воздействие законов их природы на нашу жизнь при нашем с ними соприкосновении.

Страница 1 из 2

предыдущая 1  2  следующая

Поиск репетиторов

Выберите предмет